Жизнь по Плану

Она была взбалмошной и капризной, и нравилось ей иногда быть такой вот - как ребенок, капризно надувать губы, и вредничать, обижаться на него, даже плакать, чтобы он почувствовал вину, даже если и не был виноват. 
Она была жадной и знала, что жадничает иногда, - в еде, наедаясь больше, чем нужно, в деньгах, - как в ступоре, стоя перед прилавком и мучительно размышляя, купить или нет - может, дешевле найдется. 
Она любила готовить и тут почему-то не экономила - жарила, и парила, и варила жирные борщи, и готовила много мяса - тушеного, жареного и вареного. И вареная колбаса всегда была у них в холодильнике, и было это удобно, когда мужик в доме - всегда есть, чем рот ему заткнуть, когда он начинает свое: «А что, еще не готово?.. А когда есть?..» 
Она была молодой, но уже солидной, все знающей и обо всем рассуждающей, осуждающей соседей или сотрудниц, живущих не так, как она, по-другому, более свободно, что ли. 
Она была правильной, вежливой и воспитанной, хотя в сердцах могла назвать соседку, с которой только что вежливо раскланялась, старой мымрой, или подумать: «Ну и задницу отрастила...» 
Она была в принципе нормальной женой. Такой, какой должна быть нормальная жена, - заботливой настолько, чтобы мужик был сыт, чтобы соседи не говорили, что выглядит неухоженным. 
Она была верной женой: незачем было ей ему изменять, ей и его было много (кобелиная, все же, порода эти мужики, - почти каждую ночь дай ему, все ему мало!) Поэтому секс был для нее, как для типичной жены, - исполнением супружеских обязанностей: немного полежишь, о своем подумаешь, глядя в потолок, - тут и конец, можно спать.
 Она была - она. Такая, какая она есть. 

…Он был другим. Он был мужчиной, потому более закрытым, более упрямым, более молчаливым. Всякие телячьи нежности были не для него, поэтому когда она надувала губы и капризничала, он выходил из себя, и если сначала, в первые месяцы их брака, еще и делал вид, что переживает и раскаивается (в чем только он должен был раскаяться он так никогда и не понимал!), то потом, в ответ на ее недовольно сжатые губы и женскую «сучность», которая лезла иногда из нее, - просто пожимал плечами и отходил, как бы говоря: «Хочешь вредничать, - вредничай, меня это не колышет...» Только курил чаще, пряча за этим свое раздражение.
Он любил есть, и тут они действительно подходили друг другу. И за два года их брака он округлился, наел животик, пока еще не очень видный под рубашкой, но тяжесть своего тела он уже чувствовал, особенно если учесть, что был он до этого худым, поджарым, из армии вернулся - одни мышцы, да как-то незаметно эта женатая жизнь сделала его тяжелым и ленивым. 
Он был ленивым, не потому что действительно им был. Так думала она, которой постоянно что-то было нужно, а он не бежал, как собачка, по первому ее требованию, не лез сразу вешать новые шторы, которые она купила на какой-то распродаже, не вскакивал, чтобы сразу пойти в магазин, когда ей не хватало томатной пасты, чтобы заправить борщ, и еще много не делал того, чего она хотела, чтобы он сделал, и она называла его ленивым, и он согласился, и даже привык таким себя считать, это было удобно - ленивый он, и какие тут разговоры - сама делай! 
Он был нормальным мужем, в принципе, таким мужем, каким и должен быть нормальный муж - зарплату домой приносил, оставив себе небольшую заначку. С друзьями встречался нечасто, пиво можно было пить и дома - она ему не мешала, сама любила выпить бутылку-другую. Домашние обязанности (а какие они у мужика, живущего в квартире, не имеющего своего хозяйства: шуруп ввернуть, полку повесить, за картошкой сходить), - выполнял, хоть и через свою лень. И супружеские обязанности выполнял. Может и был он не ахти каким любовником - опыта у него было маловато, (она была второй его женщиной, а первая была такой же - зажатой, неопытной, поэтому чему научился он в пору того его романа да что освоил за два года супружества, тем и жил), - но ей этого хватало. А чего мужику еще надо: только чтобы жена была им довольна, чтобы не «сучила» от неудовлетворенности, чтобы сам себя мужиком нормальным чувствовал…

…Она капризничала уже вторую неделю, все чаще начинала плакать безо всяких на то причин, как будто он был виноват в чем-то таком, о чем и не догадывался. А он и не догадывался, пока она, отфутболив его пару ночей, не объясняя никаких причин, вдруг в ответ на его раздраженное сопение в тишине не сказала вдруг: «Залетела я… У нас будет ребенок…» И он - еще не понимая смысла этого - произнес про себя: «У нас будет ребенок… У нас будет ребенок…», - как бы пытаясь понять - и что? И что теперь? Что будет дальше? И что это такое «У нас будет ребенок?..»

… - У нее будет ребенок! 
Координатор Плана Ее Жизни повторил эту фразу, повторил еще, и еще раз, повторил просто - как констатацию факта, потому что для него ничего нового или необычного не было в этом факте. Так и должно было быть. Все шло по Плану. По Плану Ее Жизни, разработанному и утвержденному в тот момент, когда она только появилась на свет крошечным комочком из нескольких клеток и делилась, делилась, развиваясь в крохотный зародыш, потом - в плод, набирающий вес, рост и развивающий все необходимые жизненные функции. Все шло по Плану. Вся ее жизнь до сих пор шла по Плану, и этот этап был запрограммирован, и все произошло так, как должно было быть. И для него, Координатора Плана Ее Жизни, это значило только одно - сейчас начнется Планирование Жизни Ее Ребенка, в котором он должен принять участие. И это радовало его, потому что всегда это было интересное, волнующее действо - планировать жизнь нового человека, намечать события, поступки, обстоятельства и ситуации его жизни, которым он потом будет следовать. По которому его и поведет по жизни Координатор. 
Координатор Плана Ее Жизни шел по Дворцу Планирования, проходя один длинный коридор за другим, минуя десятки дверей, выходящих в эти длинные коридоры, - за каждой из дверей сейчас шла работа по планированию новых жизней. Люди рождались ежесекундно, тысячи и тысячи людей, и работа во Дворце Планирования шла круглосуточно, непрерывно. Один План Жизни сменялся другим Планом Жизни, затем следующим, и все они - разные: яркие и тусклые, трагичные и успешные - были Планами Жизней конкретных людей, появившихся на свет и полностью отвечающих характеристикам этих людей.
Координатор Плана Ее Жизни нашел нужную дверь, вошел в длинную светлую комнату, в которой уже собрались координаторы Планов Жизней людей, которые будут участвовать в жизни только что появившейся в виде зародыша девочки, - ее родственников, участкового врача и первой учительницы, ее сверстников и будущего мужа… То, что это будет девочка, было известно из Ее и Его Планов Жизни, их первый ребенок должен был быть девочкой, следующие два должны были бы появиться мальчиками, но не появятся, согласно Планам их Жизни - они убьют этих детей, сделав аборт. Она не захочет больше переживать токсикоз и роды. Он не захочет переживать ее вредности в состоянии беременности и этого противного плача младенца. Девочка, которую они зачали - будет единственным их ребенком...
Первым, кого увидел Координатор Плана Ее Жизни, войдя в комнату, был Координатор Плана Его Жизни. Они улыбнулись друг другу, как улыбаются близкие люди, они и были близки - бок о бок они помогали своим подопечным следовать по Планам их Жизней.
- Ну что, у нас будет ребенок? - весело спросил Координатор Плана Его Жизни.
- Да, сейчас все начнется… - так же весело ответил его коллега. - Хоть что-то интересное начнет происходить в их жизнях - такая тусклая у них жизнь была запланирована до сих пор, что я просто рад появлению ребенка…
- Да, - согласился его коллега, - наконец-то начнутся запланированные конфликты, эмоции, переживания. А то не жизнь у них, а болото…
- Как запланировано, - все так же весело ответил коллега и развел руки в сторону, как бы говоря: «А что ты хотел - такие люди… У них ничего другого и не могло быть запланировано…»
Их диалог прервал вошедший в комнату Главный Координатор, и все тут же стали усаживаться по местам. Работа началась. 
И начали они, как всегда, с момента вынашивания и проживания ребенком девяти месяцев во чреве матери. Здесь основными «докладчиками» и «информаторами» выступали Координаторы Ее и Его Планов Жизней.
- Мать истерична… Ребенок нежеланный… С мужем нет настоящей близости и открытости. Она будет переживать беременность тяжело, не принимая ребенка внутри себя, раздражаясь против него, против мужа, всего белого света… Тяжелый токсикоз… Нервозное состояние… Конфликты с мужем, которого она будет обвинять в случившемся… Ребенок будет переживать ситуацию дискомфорта, ощущение ненужности и неценности будет закладываться с первых дней…
- Уже закладывается, - поправил кто-то из присутствующих.
- Так, - задумчиво произнес Главный Координатор, - налицо базовая закладка низкого уровня ценности и значимости, неуверенность в собственной нужности, из которой формируется низкая самооценка, робость, неуверенность… А какие показатели по состоянию здоровья?
- Мать питается неправильно… Много нездоровой жирной, пережаренной пищи, много пива… Ни о какой диете в период беременности и речи быть не может - она не будет ради ребенка чем-то жертвовать, - очень любит есть, переедать… Отец - курит, курит много, будет курить еще больше, пока она будет изводить его своими придирками весь период беременности. Дом, в котором они живут, построен на месте бывшей свалки, вибрации низкие, грязные… Дом многоэтажный, многоподъездный, весь пронизан вибрациями электроприборов… Показатели самые плохие… Ребенок родится слабый, уже практически больной…
- Аллергия, диатез, расстройство кишечника, гастрит, - начал перечислять возможные болезни Координатор Плана Жизни детского врача, который будет наблюдать девочку.
- Начнем с послеродовой желтухи, - поправил Главный Координатор. - Все показания говорят о том, что ребенок родится ослабленный, уже «отравленный», с ослабленной печенью… Послеродовая желтуха - закономерный вариант...
 Все согласились с этим предложением. 
- Так, значит, послеродовая желтуха, - задумчиво произнес Главный Координатор. - Что из этого закономерно последует?.. Изоляция ребенка в первые дни в инфекционном боксе. Отрыв от матери, как следствие - чувство одиночества, брошенности, тревожности, которое потом и определит План всего ее детства. Обязательны болезни, которые уже перечислил коллега, обязательно какое-то хроническое заболевание, которое позволит ребенку держать в напряжении родителей, получая их любовь, чувство собственной нужности, которого ей так будет не хватать.
- Астма, - предположил кто-то из присутствующих. 
- Да, скорее всего астма, - задумчиво произнес Главный Координатор. - Да, астма подойдет лучше всего. Всегда можно получить нужную порцию любви - достаточно просто начать тяжело дышать… Да, это будет астма. - Утвердил Главный Координатор…
…Работа шла, динамичная, четкая, чувствовалось, что не в первый раз все присутствующие участвуют в этом действе - планировании жизни человека. Все понимали друг друга, быстро приходили к единому решению. И следовали плавно и логично от возраста к возрасту, от периода к периоду…
- Что у нас будет в школе? - спрашивал Главный Координатор и получал логичные ответы:
- Средняя учеба, средние показатели, звезд с неба хватать не будет - ни наследственные признаки, ни социальное воздействие не вызовет в ней каких-то особых способностей. Типичная средняя ученица обычной школы.
- Может, влияние сверстников что-то внесет?
- Нет, будет она дружить с такими же, как она, «серыми» и неприметными девочками…
- Список детей ее класса уже есть?.. 
- Да, уже почти готов. Еще не все дети зачались, но большей их части Планы Жизней уже составлены.
Главный Координатор взял в руки список учеников ее класса и пробежал глазами по именам с краткой характеристикой Планов Жизней детей, которые будут в нем учиться. 
- Да, - сказал он, - о сильном позитивном воздействии на нее говорить не приходится… Хотя смотрите, какая яркая девочка будет учиться вместе с ней. С каким потрясающим Планом Жизни. Сильная, растущая, из очень сложной семьи, но преодолевающая все сложности, делающая себя сама. Какая Личность будет рядом с ней расти! Может, она окажет влияние на нашу девочку, внесет что-то новое, яркое в ее пока такой тусклый План Жизни…
- Нет, - возразил кто-то из присутствующих. - Такие дети не дружат с «серыми» детьми. Да они, впрочем, вообще ни в ком не нуждаются. Та девочка сама, своими силами пройдет по жизни, ей, такой, какая она есть, запланирована яркая, интересная, бурная жизнь. В ее Плане Жизни нет места нашей девочке…
Все согласились с этим, как тут можно было не согласиться…
 И обсуждение шло дальше.
- Так, значит, девочка средняя, нуждающаяся в принятии и оценке сверстников, значит, зависимая от мнения других, с желанием быть, как все. Что отсюда следует? Курение с двенадцати лет, употребление алкоголя - с четырнадцати…
- А это уже плохие показатели для нее как для будущей матери… - сказал кто-то.
- Когда планируется первый сексуальный опыт? - спросил Главный Координатор.
- В четырнадцать лет… 
- Не рано? - уточнил он.
- В этом районе среди ее сверстников - самый распространенный возраст для начала половой жизни.
- Будет изнасилование? - поинтересовался кто-то.
- Нет, изнасилование не планируем. Изнасилование может быть в Плане Жизни или у заносчиво-красивых, привлекающих внимание мужчин, или у робких, застенчивых девочек, которые притягивают к себе преступников своей безотказностью… У нее все будет просто и банально: все в классе это уже попробуют, и ей просто будет неловко отстать от других…
И обсуждение шло дальше…
- Когда запланирован развод ее родителей? - спросил Главный Координатор у Координаторов Ее и Его Планов Жизни, и те, почти одновременно ответили:
- Когда ей будет двенадцать лет.
- Значит, - задумчиво произнес Координатор - во время ее подросткового кризиса. Как она переживет развод родителей?
- Никак, - опять почти одновременно ответили оба Координатора и улыбнулись, посмотрев друг на друга.
- Она будет маминой дочкой, - объяснил Координатор Плана Ее Жизни. - Ее истеричная мать, недовольная своим мужем, успеет за это время настроить ее против отца, объяснив, что все мужики такие - непонимающие, упрямые… Поэтому развод будет закономерным для девочки, она просто получит подтверждение материнским словам, что мужчины - ужасны и всегда виноваты…
- Значит, - опять задумчиво протянул Главный Координатор - ее семейная жизнь будет сложной и неудачной. С такими убеждениями о мужчинах - не бывает счастливых семейных жизней. Значит, тоже будет развод…
- Два, - поправил кто-то. - У таких женщин не бывает одного развода, с их непринятием и недовольством, постоянным обвинением партнеров. Они не умеют строить отношения, могут только их разрушать…
 И опять все согласились и запланировали в Плане Жизни только что зачавшейся девочки два брака, два развода, потом - сожителя. Потому что закономерно, что после двух неудачных браков уже не хочется вступать в брак, по крайней мере, регистрировать отношения…
- Дети? - спросил Координатор, и опять кто-то из обсуждавших предложил, скорее - задумчиво предположил:
- Тяжелые роды… Больной ребенок…
- Мало, - раздалось несколько голосов. - Она сама уже с ослабленной наследственностью и будет до беременности вести неправильный образ жизни, все с тем же неправильным питанием… Она в принципе не сможет выносить здорового ребенка…
- Сколько же можно пить химикатов в виде газированных напитков, есть вредной еды, полной консервантов, отравлять себя курением и алкоголем - и не платить за это… - с горечью произнес кто-то.
  В комнате поднялся шум, многие координаторы хотели высказаться. Голос Главного Координатора остановил их.
- Первый ребенок будет мертворожденный. Только так, - произнес он. - Это закономерно и логично следует за всем Планом ее Жизни, состоянием ее здоровья, уровнем ее осознанности… Первый ребенок будет мертворожденный. Потом - будет девочка, потом - два аборта… 
- Три, - поправил кто-то. - Такие женщины невнимательно относятся к собственному здоровью… Она будет забывать предохраняться, надеяться на «авось». Как следствие - нежеланные беременности и аборты…
И опять работа шла дальше… 
И План Жизни только что зачавшейся девочки становился подробнее, живее.
И вот уже есть основной План ее Жизни, ее переживаний и событий. Ее юности и старости. Ее смерти, наконец, которая всегда - закономерное продолжение, следствие всего Плана Жизни…
Остальная работа по Планированию будет идти еще долго, пока девочка растет во чреве матери, и целостный, подробно разработанный План Ее Жизни будет готов к моменту ее прихода, выхода в этот мир… 

…Координаторы Планов Ее и Его Жизней вышли из кабинета вместе, вместе пошли по коридору. Оба были довольны проделанной работой. Интересное это было дело - планировать чью-то жизнь. Интересное и у них наступало время - в жизни их подопечных согласно Планам их Жизней начался новый этап, полный событий, запланированных конфликтов, встреч, сцен, и все это должны были скоординировать они - Координаторы Планов их Жизней.
Координаторы молча шли по коридорам, минуя десятки, сотни дверей, за каждой из которой шло Планирование Жизней. И слышали отдельные фразы, реплики, доносящиеся из-за дверей…

- Может, без наркотиков обойдемся, ведь хороший же мальчик должен получиться…. 
- Не получится без наркотиков, никак не получится, слишком мягким они его воспитают, слишком послушным, безотказным… Он просто не сможет отказать сверстникам, когда ему предложат попробовать… Так что наркотики - в Плане Его Жизни, - грустно произнес в ответ чей-то голос.  
- И наркотики, и ранняя смерть… - добавил кто-то.  

А Координаторы уже проходили мимо другой двери. И приостановились, привлеченные бурным обсуждением, которое слышалось из-за дверей…

- Может, хватит с нее нервного срыва, - выйдет из больницы и пусть новую жизнь начинает?
- Не получится у нее сразу новая жизнь. Ей надо понять, что это она сама от себя мужчин отгоняет, что они ее бросают из-за нее, только из-за нее, а не потому, что они такие жестокие… Еще пару раз ее должны бросить, чтобы она задумалась…
- Но она может не выдержать - столько ударов, столько одиночества…
- Выдержит, стержень там хороший, сильная нервная система со стороны отца, хорошие способности к анализу со стороны родственников матери. Еще пару таких ситуаций нужно запланировать в Плане Ее Жизни, чтобы мужчины ее бросили. И она начнет меняться, начнет осознавать свою ответственность за отношения, за свою жизнь... 
- Мы можем запланировать три года на этот период ее душевных переживаний. Достаточный срок, чтобы настрадаться и чтобы начать что-то понимать. Вот тут можно ей и послать кого-то в поддержку. Можем запланировать встречу с кем-то, кто, например, занимается йогой, - через йогу хорошо личностный рост начинается. Или можно запланировать встречу с каким-нибудь духовным человеком, например, монашку можно к ней в купе подсадить, чтобы просто выслушала ее, и душу ее больную приняла, и сказала какие-то слова про нее, какие она услышать может… Надо подумать, что лучше включить в План Ее Жизни…

И Координаторы шли дальше…

- Ах, какой мальчик, какой мальчик! Какой светлый человечек!..
- Да, мальчик светлый, и жизнь ему планируется светлая, радостная. Несколько поколений его родных - продвинутых, чистых, любящих - подготовили его для светлой жизни. В Плане Его Жизни будет много любви и принятия. В Плане Его Жизни - гармония и свобода. Он будет Учителем - с открытым сердцем, мудрым взглядом… Какой прекрасный План Жизни… Ах, побольше бы таких Планов…

И координаторы шли мимо другой двери…

- Когда запланирована его смерть?
- В сорок девять лет.
- Не рано? Может, годков десять накинем?..
- Не получится. Никак не получится ему такую длинную жизнь прожить. Слишком много в нем жесткости, слишком много в нем жадности. Слишком много у него недоброжелателей…
- Ну, может, хоть до полтинника запланируем ему пожить?
- Не доживет он до пятидесяти. Никак не доживет. На него и так уже два покушения запланированы. Он этих уроков не поймет. Убийца его уже родился, в Плане Его Жизни уже запланировано это убийство…

Координаторы проходили дальше, и опять - слышались голоса из-за дверей…

- Невозможно без изнасилования, просто невозможно. Красивая она очень и - не думающая, пустая будет расти. Только журналы будет читать и рекламу смотреть, и о красивой жизни мечтать, и задом вертеть - ну никак не сможет она не «довертеться», обязательно через это пройдет…
- Одно? - деловито спросил кто-то из присутствующих. 
- Нет, маловато ей одного, сразу не поймет. Пару раз надо ей пройти это, чтобы понять, что красота - не главное, что ею нельзя хвастаться, что нужно себя ценить и головой думать - где и с кем знакомиться, куда и с кем идти…
- Может, запланируем групповое изнасилование, - чтоб сразу ее проняло? - опять по-деловому спросил тот же голос. 
- Нет, групповое не пойдет. Жестко очень. Обидится она на весь белый свет, а своей вины не увидит…

И координаторы проходили мимо другой двери…

- В двадцать три он будет директором маленькой фирмы. В двадцать пять купит свою первую иномарку. В тридцать три станет банкиром. В тридцать шесть - директором крупнейшей инвестиционной компании. В сорок купит особняк на Мальдивах. В сорок четыре - яхту. В сорок девять - станет контрольным держателем акций крупной международной компании. Все.
- Все? Это - все?
- Все, что предусмотрено Планом. 
- А когда же жизнь? Когда он будет жить?
- Это и будет его жизнь. Карьера. Положение. Деньги. Имущество. 
- Поймите, - успокаивающе произнес чей-то голос, - с его представлениями о важности материальных ценностей, с его закрытым сердцем, с его постоянным желанием доказывать другим, что он - лучший, - только такая жизнь и может быть ему запланирована… Как это ни грустно, - добавил все тот же голос. - И поэтому в Плане Его Жизни запланированы одиночество и разочарование, когда жизнь будет идти к концу и он обнаружит, что прожил ее зря, потому что некому все это передать, потому что сам он без своего положения, денег и власти никому не нужен…

…Координаторы вышли из Дворца Планирования, посмотрели вокруг на небесную красоту, окружающую их. Посмотрели друг на друга и понимающе улыбнулись. Пора было возвращаться к своим подопечным на Землю. Пора приниматься за работу. Пора становиться тем, кем они были, - действующими Координаторами, которые вели своих подопечных по намеченному Плану их Жизни, создавая нужные ситуации, встречи, события, делая все, чтобы План Жизни был осуществлен. 
Они были Координаторами, но люди, в простоте своей называли их Ангелами-Хранителями. 
Люди думали, что Ангелы-Хранители для того и созданы, чтобы хранить и оберегать их от всяких трудностей, защищать их на жизненном пути от всяких неприятностей. 
Но в Планах их Жизней не было неприятностей или плохих событий. В Планах их Жизней было только то, и именно то, что закономерно вытекало из всей сути человека, полностью его выражало, отвечало его характеру, особенностям, даже типу телосложения, питания, среде обитания. Это был закономерный и очень хороший для каждого человека План, - потому что это был единственно возможный План Его Жизни. И кому, как не Координаторам Плана Жизни, принимающим участие в разработке этих Планов, это понимать? 
И он, по сути, были настоящими Ангелами-Хранителями. Они отвечали за проживание человеком СВОЕЙ жизни. Они заботились о нем, чтобы он рос и становился лучше, чтобы он максимально прожил свою жизнь и свои уроки в этой жизни. 
Они были настоящими Ангелами-Хранителями, в самом высоком, небесном смысле этого слова…

…Сжатие было сильным. Просто невозможным, невообразимым, таким тугим и темным, что если бы она могла говорить и мыслить она выразила бы свои ощущения такими словами. Но она еще не могла говорить, не могла мыслить, она просто чувствовала это страшное, мешающее ей двигаться сжатие, и пробиралась, продиралась, ведомая немыслимой силой наружу, просто - выдавливалась этой силой вовне, и, когда уже казалось, что это страшное сжатие и темнота никогда не кончатся, вдруг появился свет - яркий, ослепительный, доселе никогда ею не виданный, и что-то жесткое вошло в нее, раздирая ее изнутри, - это первый ее вдох впустил в нее такой еще колючий, непривычный для нее воздух. И она закричала - громко, пронзительно и немного хрипло, как плачут только что родившиеся младенцы, нахлебавшиеся во время рождения околоплодных вод. И ее подняли вверх, чтобы показать матери - родилась девочка, маленькая, слабенькая, и акушерка, держащая ее в руках, внимательно вгляделась в испачканное слизью и смазкой маленькое тельце и сказало обеспокоенно:
- Смотрите, кожа - немного желтая…
- Послеродовая желтуха, - мягко, негромко, как бы для себя сказала врач. И так же негромко сказала акушерке: - Ребенка в инфекционный бокс…

…Жизнь по Плану - началась…

Каюсь… Не каюсь…

В церкви было сумрачно. 
Свет почти не проникал в маленькие, закрытые решетками окошки и свечи, горящие перед ликами святых, не освещали ее, лишь создавали мягкий и душный полумрак.
И ее удивила эта темнота, отсутствие свежего воздуха - ведь святое же место, светлое место - должно быть и вправду светлым, свежим, чистым. Но было здесь душно от постоянно горевших свечей, и темные лики святых, едва освещенных свечами, тоже создавали полумрак.
И лицо священника перед ней было темным, и глаза - темными, осуждающими, хотя показалось ей, что он и не смотрит на нее, так, смотрит куда-то мимо нее, задавая ей вопросы и ожидая ее ответы. И подумалось ей быстро: «Он таких, как я, навидался тут, наслушался… Ему на нас, небось, и смотреть-то не хочется...»
- Каешься? - переспросил ее священник, и она, мгновенно испытав чувство вины, которое за время исповеди посетило ее уже десятки раз, ответила быстро, извинительно:
- Каюсь, каюсь, - и еще ниже склонила голову, осознавая свою плохость, испорченность. Ведь на исповеди стоит, в святом месте, а сама о чем-то думает, отвлекается, на вопросы невпопад отвечает.
Священник замолчал на минуту, перелистывая страницу, потом спросил ее, не поднимая головы: совершала ли грехи против родителей своих осуждением своим…
И она только голову опустила под грузом грехов этим. Потому что все было у нее с матерью. Все было. И осуждение было. И непринятие было. И ссоры были. И скандалы. И ненавидела она ее. И простить ей не могла многого. И сколько раз в злобе своей кричали они друг на друга, не слыша друг друга. И лицо матери становилось злым и некрасивым, когда она кричала надрывно, за сердце держась: «Неблагодарная, неблагодарная, только о себе и думаешь… Мать - совсем не нужна…»
И было все это ужасающей неправдой, и она кричала ей в ответ: «А ты, а ты сама как ко мне относилась?.. А я тебе нужна была, когда ты меня бабке подкинула, а сама личную жизнь свою налаживала....»
Им было что сказать друг другу плохого, в чем укорить. И они говорили это, кричали это друг другу. И, конечно же, прав был батюшка - грех это, страшный грех - с родителями ссориться, и мать родную обижать, и она опять голову ниже опустила и повторила испуганно как-то:
- Каюсь, каюсь. - И еще добавила: - Каюсь… 
Как будто лишнее это «каюсь» могло ее оправдать…
- Прелюбодействовала? - строгим голосом продолжил священник и опять посмотрел мимо нее, как будто бы не видя ее. И она опять подумала - надоели ему эти ответы. Ведь знал он уже все ответы на них. Ну кто, скажите, в своей жизни не прелюбодействовал? И она опять, почувствовав на мгновение вину за то, что отвлекается, пробормотала тихо:
- Да. - И добавила, ощущая молчание священника как требование еще сильнее признаться в грехе этом: - Прелюбодействовала…
И тут же вспомнилось ей ощущение это, ужасное это ощущение, когда идешь домой после этого «прелюбодейства», и на душе - так пакостно, так плохо, потому что нехорошо это, нехорошо, и знаешь, что дома сейчас тоже будет нехорошо. Что надо как-то бодро, правдиво, а оттого еще фальшивее говорить: «У Машки задержалась, представляешь, она с мужем поссорилась…», и врать, четко следя за выражением его лица - верит или нет. И тем же фальшивым голосом говорить с сынишкой, объясняя ему, почему мама задержалась… И уже заранее - плохо было от всего этого. И после очередного вранья она думала искренне: «Больше не буду… Не буду больше… Ну их к черту, эти тайные встречи…».
Но с мужем было тоже плохо. Тоже плохо, и фальшиво, и нечестно все было. И все уже давно было не нужно, все мертво. И после постылой ночи с мужем, после нескольких дней такой же тусклой, постылой, неискренней жизни исчезали куда-то эти ее решения - больше ему не изменять, стать чистой. Как тут станешь чистой, когда живешь в грязи? Тут такая же нечистота. Там хоть приятно… Там хоть что-то новое… Хоть какая-то иллюзия чувств.
И опять были суматошные какие-то, спешные тайные встречи, и бегом - домой, на ходу придумывая историю поправдоподобнее, и голос опять дрожит предательски, когда ты «естественно» рассказываешь о том, что на работе пришлось задержаться…
- Прелюбодействовала, - опять произносит она, как бы возвращая себя сюда, на исповедь. И добавляет уверенно: - Каюсь. - Чтобы у священника и сомнения не было в правдивости ее признания. И опять низко голову наклоняет - от чувства вины, что вот - какая дрянь была, что творила…
А он как будто только и ждал этого ее подтверждения, а что другого можно было от нее ждать, - произнес ровным голосом, равнодушным каким-то голосом, как будто ему ответы ее действительно были уже известны:
- Посещала ли неугодные Богу заведения, секты…
- Посещала, - ответила она тихо. И стыдно ей стало на мгновение - и чего она там искала, дернул же ее черт туда с Ишкой ходить. Стоит тут теперь, мямлит, краснеет.
- Каешься? - опять строгим голосом спросил священник, не поднимая головы от какой-то книжечки, по которой он грехи ее выспрашивал, и она только голову наклонила и проговорила опять тихо, но убедительно:
- Каюсь, каюсь…
И опять почувствовала она это чувство вины - во всем она была виновата. Все делала не так. Жила не так. Любила не так. И невольно подумала - скорее бы кончилось все, а то просто стыд и позор, - стоять тут и говорить одно и то же - каюсь, каюсь… 

Исповедь закончилась, и она отошла от аналоя со смешанным чувством - вроде бы и хорошо это было - исповедаться, очиститься. Она давно уже готовилась к тому, чтобы прийти в церковь и сделать это - в грехах своих признаться, покаяться в своих ошибках и заблуждениях. И почувствовать себя обновленной, чистой. 
Она долго шла к этому. К вере. К церкви. К молитвам. И пришла наконец к желанию исповедаться. И отнеслась к этому, как к важному событию в своей жизни. И казалось ей, - что-то изменится. И она действительно станет после этого чище, а поэтому - ближе к Богу.
Но чувства, которые она испытывала теперь, были скорее плохими, тяжелыми. Она чувствовала себя не очищенной, не обновленной, а грязной, грешной, плохой. Какой не чувствовала себя уже давно. И потому - была растерянна. И не знала, что ей теперь со всем этим делать. 
И в растерянности этой как будто хотела найти поддержку - подошла к иконостасу и стала смотреть в лица святых, как бы ища в них ответ на вопрос: и что же теперь делать со всей этой своей грешной, грязной жизнью? 
Она чувствовала себя опять так же, как тогда, когда шла домой после прелюбодейства, осознавая всю свою греховность. И подумала она вдруг, а ведь после этих ее обманов, от всей этой фальши и нечестности их совместной с мужем жизни они расстались. Они потому и расстались, что она вдруг поняла, - нельзя так жить. Нельзя жить в грязи.  
И она ушла от него. Ушла в одиночество. Так было честнее. 
Но одиночество - такое страшное одиночество - толкало ее в объятия чужих мужчин, чтобы хоть на ночь забыть об этом одиночестве, чтобы хоть чуть-чуть побыть в иллюзии, что ты не одна, что тебя любят и ты - любишь… И опять она пачкалась и «прелюбодействовала». Но все больше и больше приходила к пониманию того, чего же она действительно хочет...
Она смотрела на строгие лица святых, на строгие глаза их, и показалось ей, что они понимают ее мысли и осуждают ее за эти мысли. Потому что - разве можно в церкви думать о своих неудачных романах, которые здесь, в храме, иначе как прелюбодейством и не назовешь.
Но ей важно было додумать эту мысль, что-то важное было в ее рассуждениях. 
Она ушла от мужа и от одиночества стала прелюбодействовать. 
И в прелюбодействе этом почувствовала, поняла, как не нужно ей все это, насколько все это не то. 
И она вспомнила ощущение это - когда просыпаешься рядом с мужчиной и понимаешь, что он чужой, что он - не твой. Что все, что между вами было, - не сблизило вас. Что все должно быть не так. 
И все сильнее и сильнее в ней росло желание, чтобы все было по-другому.
Ей хотелось просыпаться по-другому. Чтобы рядом был твой мужчина, твой, любимый-прелюбимый, родной-преродной. Чтобы рядом было любимое плечо и чтобы можно было зарыться лицом куда-то ему под мышку, ощущая родной и любимый запах. 
В этих чужих объятиях, в этом одиночестве рождались в ней чистота и желание любить. И найти своего мужчину, для нее предназначенного. Которого она и нашла в конце концов. Нашла, потому что очень искала. 
И она поняла вдруг - как закономерно все, что с ней произошло! Как закономерно, что, устав от нечестных, нечистых отношений, она стала одинокой. А оставшись одинокой, пряталась от одиночества в чужих объятиях. И на своем опыте, на своей шкуре поняла что ей нужно, кто ей нужен. И нашла его, хоть и через боль, и чувство вины, и иногда чувство своей испачканности. 
И, подумала Лена: надо же, она пришла к чистоте, испачкавшись в грязи. И поняла, как это правильно. 
Потому что, действительно, только испачкавшись, начинаешь ценить, и понимать, и искать, страстно искать чистоту. 
Только насидевшись в темноте, ограничениях, начинаешь страстно, сильно стремиться к свету, к свободе.
Только настрадавшись, начинаешь ценить и понимать такое простое счастье, которое всегда рядом с тобой, в тебе, в твоем сердце, в твоем отношении к миру.
И она опять подумала: не понравились бы ее мысли, такие непокорные, свободные, священнику, и этим святым, на иконах изображенным. И посмотрела на лица святых, такие строгие, на глаза их осуждающие. 
И вспомнила она Ишку, - маленькую, худенькую, со стриженой головой, на которой короткие волосы, отрастающие после того, как она обрила ее, были похожи на детский пушок. И глаза ее большие на маленьком, худом лице. И в глазах - столько понимания, столько сочувствия. Столько любви было в глазах ее, когда смотрела она на нее, пришедшую расстроенной, нет, убитой последней ссорой с мужем, когда понятно уже было, что все у них скоро развалится. И Ишкины слезы вспомнила она. В тот вечер плакала Ишка светло как-то, как блаженная. И все говорила, как заведенная: «Ты только верь, тебе Бог и поможет… Ты только верь… Только верь… Только верь...» 
И была она в тот момент действительно верующей, по-настоящему верящей. Вера эта была в глазах ее, в слезах этих чистых, в руках, сложенных перед Леной молитвенно, ладошками вместе, как перед иконой. 
- Это ничего, все хорошо будет… Все хорошо… На все воля Божья… Это твои испытания и уроки, и ты пройдешь их и очистишься. И все будет хорошо… Все будет хорошо… - повторяла Ишка и смотрела на нее с такой любовью в глазах, как будто сама она была этой любовью. 
И подумала тогда Лена: «Господи, она точно святая, хоть ее и ненормальной считали, и свихнутой…» Была она когда-то баптисткой, потом - стала кришнаиткой, и голову себе побрила, и имя сменила - из Ларисы стала Ишей, и однажды Лена встретила ее на Арбате - пела она там свое «Харе Кришна, харе, харе...» с такими же, как она, бритоголовыми, в оранжевые ткани замотанными молодыми ребятами и девушками. Потом ушла она от кришнаитов в какую-то секту - все Бога она искала. 
И в тот вечер Лена вдруг поняла - какой чистоты была эта девочка, и сколько Бога было в душе ее, в сердце ее, в глазах ее. И подумала Лена о ней с уважением: «Нашла она Бога своего. Нашла». И Бог этот был в ней самой. 
Это тогда Лена и сходила несколько раз с Ишкой на встречи с ее «братьями и сестрами», - очень нужна ей была тогда поддержка. И те люди, непонятные ей, но открытые и искренние, с такими же глазами, в которых была любовь, действительно ее поддержали. И после общения с ними она поняла - Бог есть. И он един, только называется людьми по-разному. И каждый хочет своего найти. И ей тоже захотелось быть с Богом.
И она, Лена, нашла своего. Не сразу, но пришла она в эту церковь. И стала ходить, прислушиваясь к молитвам, вдыхая запах ладана и оплывших свечей. И вот - решила исповедаться, чтобы стать чистой перед Богом, чтобы в грехах покаяться. Да только что-то совсем не то у нее получилось с этой исповедью. 
И она опять посмотрела по сторонам, на лица эти строгие, темные и подумала невольно - ни в одном из них нет столько любви, сколько в Ишке, заблудшей душе, как ее, небось, этот священник бы обозвал… 
И подумала: «Даже в нем, в священнослужителе, столько Бога она не почувствовала, сколько было его в Ишке, иноверке, сектантке. Только скука, осуждение и усталость в нем была. А была ли вера? Такая, как в Ишке?» 
И Лена перестала думать об этом, чувствуя, что сама начинает осуждать, сама становится строгой и оценивающей, как все здесь, на этих иконах.
И опять вспомнила она свою жизнь. И маму вспомнила, умершую год назад, и свои слезы над ней искренние. Потому что - поняла и простила ее. Потому что однажды, после очередной бурной их ссоры, вдруг увидела в матери пожилую, уставшую, больную женщину и подумала впервые - я не судья ей, над ней есть высший суд. И жалко стало ей свою мать, которая вот не дала ей, дочери, любви в детстве и осталась на старости лет одинокой. И что-то новое родилось в Ленином сердце, какая-то теплая волна, как щекотка, что-то нежно-волнующее, и она замолчала посреди фразы, которую говорила ей, потому что - что тут нужно можно было сказать? 
И опять подумала она потрясенно: она ругалась и ругалась с матерью, отвергала ее и не принимала, и все для того, чтобы в какой-то момент, в разгар этой ненависти - увидеть перед собой не врага, а маму. Несчастную старенькую маму. Которую можно только простить и пожалеть…
И увидела она свою жизнь закономерной цепочкой падений и ошибок, - ведущей к пониманию себя, своей жизни, близких людей. И подумала она удивленно, даже восхищенно: «Неисповедимы пути Господни!.. Неисповедимы…»
И впервые увидела она во всем, происходящем с ней в ее жизни - в заблуждениях ее, гордыне, страданиях, одиночестве, - великий Божественный замысел, ее Путь, для нее простроенный, в котором она, спотыкаясь и падая, пачкаясь в грязи и чувстве вины, шла к свету и любви в своем сердце.
И подумала она удивленно, растерянно - в чем же ей каяться? 
В каждом поступке своем, который был шагом, ступенькой к пониманию, к осознанию себя, той, которой она была сейчас, которая жила сейчас в любви и взаимопонимании?
В блужданиях ее в темноте, в падениях и ударах, в ошибках своих, каждая из которых учила ее, учила, учила, учила, учила больно, жестоко. И научила ее любить, верить и прощать?
И она подумала: 
- Это был мой путь, и я шла по своему пути. Это был мой путь, одобренный Им, для меня построенный. Потому что даже волос не упадет с головы человека если нет на то воли Божьей… И как могу я отрицать его? Как могу его отвергать? Как могу отрекаться от него?
И, выходя из сумрачной, душной церкви на яркий свет и свежий воздух, опять подумала, спросила себя:
- Каюсь?
И ответила:
- Не каюсь…

Иcкушение

Несколько минут назад, перед тем, как выйти из своей комнаты, она посмотрела на себя в зеркало и подумала, что она – счастлива. 
Она проснулась в этот солнечный день с ощущением счастья. И когда она, полураздетая, закутавшаяся в простыню, вышла на балкон своего номера и увидела перед собой и внизу целое море зелени и цветов, и солнечные лучи, которые еще только начали скользить по кронам деревьев, она почувствовала счастье. 
Она чувствовала себя в эту секунду свободной, красивой, и любимой, и хорошей, и чистой, как эти цветы, как это солнце. Она стояла и улыбалась и слушала, как поют птицы, и была этой птицей. И в какую-то минуту ей захотелось раскинуть руки, чтобы почувствовать эту свободу, этот размах крыльев, и она раскинула руки, открыв свое тело солнцу и воздуху. Она даже не волновалась, что ее увидят на балконе такую – полуголую, распахнутую и открытую. Она просто проснулась счастливой, она испытывала радость - и радость эта была беспричинна, она сама просто была радостью.
И потом, когда она мылась в душе, – эта радость была в ней. И она передавала ее самой себе плавными движениями, которыми мыла свое тело. И она делала это с любовью – она вдруг осознала, как хорошо, что у нее такое тело, именно такое, какое есть. И она любила каждую клеточку себя. И сама в эту секунду была любовью.
И потом, когда она вернулась в свою комнату, которая уже была залита солнечным светом, и, обнаженная, стояла у зеркала и расчесывала свои волосы, которые отливали таким глубоким медным цветом на солнце, - она испытывала ту же самую радость и счастье оттого, что сегодня такой день, что она – есть, что она – жива, что она – такая, какая есть.
Эта радость и ощущение беспричинного счастья не уходили, а только разрастались в ней. И пока она накладывала легкую косметику и одевалась, эта радость становилась только сильнее. 
Она все сегодня делала с любовью – и надевала прозрачное белье, радуясь тому, как тело становится в нем еще красивее. И когда выбрала для выхода на улицу открытую кружевную кофточку, и юбку с кружевными прошвами – порадовалась, какой красивой она будет, как хорошо, и чисто, и прохладно будет ее телу в этой красивой одежде. 
Она оделась, она надела на шею нитку бус – легких и прозрачных, подчеркивающих легкость и прозрачность, какую-то оголенность всего ее наряда. Она побрызгала на себя любимыми духами, теплыми и сладкими, как сама она. И когда она, уже готовая к выходу, посмотрела на себя в зеркало, она подумала, что она – счастлива. Просто счастлива. И этим днем. И собой. И этими бусами. И этим солнцем. И всем…
Она посмотрела на себя еще раз и, увидев эти полуголые плечи, едва скрытые кружевами, и полоску тела между кофточкой и юбкой, спущенной на бедра, и голые руки, и волну медных волос, - ярко ощутила свое тело телом женщины. Она вдруг ощутила в себе гибкость, и грацию, она ощутила силу своего тела, и его нежность, и тонкость. И, взяв в руки свою корзинку, украшенную цветами, такую же радостную и солнечную, как вся она сегодня, выходя из комнаты, она ощутила внутренне напряжение тела, его грацию, его свободу, и его аромат, и подумала вдруг, что она сейчас похожа на яркий ароматный цветок, который качается на высоком стебле, привлекая к себе внимание.
И пока она шла по коридору и спускалась по нескольким пролетам лестницы, она в каждом своем шаге, в движении тела, в запахе, который шел за ней, ощущала себя этим ярким, ароматным цветком. И когда вышла в залитый солнцем коридор, эти ощущения только усилились. Она шла вся – само движение, сама жизнь, сама красота и сама страсть. И она была очень чистой в эту минуту. Вся – пронизанной солнцем. Вся – прозрачной.
Еще издали она увидела этого чудаковатого священника. Она спустилась с лестницы и, попав в коридор, залитый солнечным светом, увидела в конце его этот странный силуэт. Он казался темным на фоне стены, до которой не доходили солнечные лучи, и пока она шла по залитому светом пространству, вся освещенная солнцем, он как бы проявлялся, становился видимым и четким.
Он был странный, этот священник. Странный и непохожий на священника. «Как ряженый», - подумала она, увидев его в первый раз. 
Он был странно одет. Странно и непривычно - без традиционной рясы, в джинсах, в рубашке и жилетке. Только один предмет его священнического наряда всегда был на нем – высокая черная шапка и короткая мантия, спадающая с нее. Крест на этой шапке был большим, как-то бросающимся в глаза. И массивный крест висел на его груди. Он был крепким и здоровым мужчиной, и его черные волосы и густая черная борода не похожи были на типичные волосы и бороду священника, которые как-то привычно видеть седыми и не очень ухоженными. И очень необычным было это сочетание обычной мужской одежды с атрибутами священнослужителя. Он казался чудаковатым в этом наряде, и чудаковатым казалось то, что он со всеми здоровался в этом пансионате, хотя никого в нем не знал.
 И его: «Здравствуйте!», сказанное низким голосом, имело какую-то необычную интонацию, звучало как-то странно, по-доброму и заискивающе одновременно. 
Она встречала его уже несколько раз, каждый раз поражаясь его виду. Она отвечала ему очень приветливо, как отвечают детям или больным людям. Она и относилась к нему сначала, как к человеку «с приветом», есть же такие, ходят, наряженные во что-то необычное и что-то из себя строят.
Но все ее недоумение рассеяла словоохотливая дежурная по этажу.
- Он священник, настоящий священник. Но только не нашей церкви. Он из Греции приехал, у него тут какие-то дела. Сам-то он православный и по-русски немного говорит, только вид у него чудной – видно, там священники так ходят!..
Сейчас этот священник, который все четче прорисовывался, пока она шла по коридору к выходу на улицу, тоже был частью ее счастливого дня. 
- Здравствуйте! – все так же вежливо и уважительно сказал он ей, когда она поравнялась с ним, и она улыбнулась ему открыто и сказала:
- Здравствуйте!
И ее «здравствуйте» было радостным и солнечным. И, уже произнеся это, она увидела ясно и четко всю фигуру священника, и все, что он делал. Увидела и улыбнулась.
Он стоял, какой-то растерянный, даже расстроенный, и вид у него был такой же чудной, как и раньше, даже еще чуднее. Потому что ворот его рубашки был расстегнут, от нее тянулась нитка, которая заканчивалась иголкой. Ее, эту иголку, на вытянутых руках и держал священник, а другой рукой, на весу, пытался отрезать эту нитку, не видя толком, что он режет…
Она рассмеялась, не удержавшись, и, вся в своей радости и открытости, сделала несколько быстрых шагов к нему, и сказала:
- Давайте я вам помогу!
- Да! – сказал он. - Хорошо!
Было видно, что он растерялся от ее неожиданного вторжения. Может еще и потому, что не очень хорошо говорил по-русски, он стал говорить, стараясь подбирать слова:
- Этот потерял! - Он показал пальцем на пуговицу, которую пытался до этого пришить. – Я хотеть делать… Не могу! – сказал он со смешной интонацией, делая ударение на первом слоге.
Она старалась не рассмеяться. Очень уж смешно стало ей, такой веселой и радостной в этот солнечный день, когда она поняла, что натворил этот смешной священник.
А он просто пытался пришить оторванную пуговицу. Стоял у стола дежурной, которая, видно, и дала ему и иголку, и ножницы, а сама убежала куда-то по делам. Он стоял и пришивал пуговицу. И делал он это бестолково и неуклюже, как, впрочем, сделал бы любой человек, пришивая пуговицу на самом себе.
Пуговица находилась на рубашке, почти под горлом, поэтому вообще не понятно было, как же он мог сделать те несколько стежков, которые он все-таки сделал почти вслепую. Сейчас он пытался отрезать нитку. Она, перехватив из его рук ножницы, хотела сделать это за него, но тут уже не удержалась и рассмеялась. 
Пуговица была пришита так неумело - несколько стежков не были затянуты, несколько просто обернуты вокруг самой пуговицы. Просто невозможно было оставить все в таком виде. 
Она отрезала нитку, потом, посмотрев в глаза этому чудному человеку, сказала, четко произнося слова. 
- Не так. Надо переделать. Я сделаю…
- Да, да, – обрадованно кивнул головой он, и, подняв выше голову, сделал к ней шаг, чтобы ей было удобнее.
Она же, улыбаясь и наклоняя голову к нему поближе, потому что было плохо видно без очков, стала распутывать нитки, запутанные вокруг пуговицы. Несколько секунд длилось их молчание, пока она с сосредоточенным видом отрезала нитки, выпутывала остатки ниток. Несколько раз она поднимала голову, и взгляды их встречались. Она улыбалась ему открыто и солнечно, потому что радость ее была в ней, никуда не делась, и это забавное происшествие только добавило веселья.
Она освободила пуговицу, взяла в руки иголку. И начала пришивать пуговицу.
Она сделала первый стежок и поняла, что ей сложно будет пришить эту пуговицу. Они стояли в конце коридора, куда не попадало солнце. И в этом полумраке было плохо видно черную пуговицу на черной ткани рубашки. Она было вскинула голову, чтобы взять свои очки. Но тут же вспомнила, что они остались в сумочке, с которой он ходила вчера.
Она продолжала делать стежки, но ей приходилось делать это осторожно, почти на ощупь. Она опустила голову пониже, прямо к его груди, только так она различала очертания пуговицы. Она сделала еще стежок, опустив голову к его груди, осторожно протягивая нитку. И вдруг увидела его близко. Вдруг действительно увидела его. Сильную мужскую шею. Запрокинутую голову. Колечки волос на груди. 
Сильный и здоровый мужчина стоял перед ней. И она на секунду застыла, вдруг увидев его мужчиной. И сразу стало как-то неловко, и она подумала: «Еще один стежок, и хватит, будет держаться…» И она стала делать этот стежок, как вдруг почувствовала, что он не дышит.
Он не дышал. Он как-то замер. И она, начав делать стежок, тоже на секунду замерла, почувствовав его, какое-то его напряжение, нет, его застывшесть.
И в эту секунду она вдруг ясно увидела их со стороны, увидела так, как это было на самом деле. Сильный и здоровый мужчина стоял, запрокинув голову и как бы подставив свое тело. И полуобнаженная надушенная женщина почти приникла к нему.
Она вдруг поняла, что ее волосы все это время касались его шеи и подбородка. Что ее голые руки и полуобнаженные плечи, видневшиеся сквозь кружева кофточки, находятся прямо перед его глазами. Что она вся окружена сладким запахом духов – и он стоит в этом запахе… Она вдруг почувствовала – как это ему, когда так близко к его телу стоит женщина, которая чувствует себя ярким ароматным цветком, которая ощущает себя самой жизнью, самой страстью… И она вдруг застыдилась этого, как девочка. Она, наверное, даже покраснела в эту секунду от какой-то девчоночьей стыдливости: она, полуобнаженная находилась так близко к мужчине. Она стала закреплять нитку, чтобы скорее закончить все это, но тут совсем другая шальная мысль пришла в ее голову.
Она вдруг как-то зло, по-сучьи подумала: «Ну что, попик, напрягся! Давно бабу рядом не чувствовал!»
И ей стало забавно и интересно, а что будет, если она поближе к нему придвинется, если прикоснется телом? Если прижмется грудью? Так, слегка, ненароком? Выдержит он или не выдержит? Хватит в нем выдержки, чтобы не прикоснуться к ней, не прижать ее к себе?
Эти мысли как-то роились в ней, пока она закрепляла нитку, и руки ее слегка дрожали, и нитка путалась, и она склонялась ниже и чувствовала, как проводит своими волосами по его шее, и он уже точно совсем не дышал, и узелок уже был закреплен, и ей осталось только отрезать нитку, нет, оторвать, откусить зубами и она уже сделала едва неуловимое движение к нему, чтобы зубами откусить эту нитку, и с какой-то скоростью, опережающей ее движение, она увидела, как это будет, когда она приблизит свое лицо так близко к его груди, приникнет к нему лицом, окунется в него, на мгновение сольется с ним… 
И она замерла. 
И перестала дышать на какую-то долю секунды. 
Потому что ясно поняла – так нельзя! 
«Так нельзя!», - повторила она себе и немного отстранившись, как бы прислушиваясь к этому «нельзя», сделала шаг назад. И на секунду застыла, прислушиваясь к этому ощущению такого чистого и правильного решения. И как бы решив окончательно, она, не глядя на него, протянула руку, нащупала на столе ножницы. 
И отрезала нитку. 
И отошла еще на шаг от него. 
И подняла на него глаза.
Он еще не дышал. Он был еще застывшим, и в тот момент, когда их глаза встретились, он как-то неслышно выдохнул, как бы расслабившись. И сказал ей тихо:
- Спасибо.
- Не за что, - ответила она тихо и просто, едва шевеля губами. 
- Спасибо! – как-то настойчиво сказал священник, глядя ей в глаза, глядя глубоко в нее. И взгляд этот был таким понимающим и добрым. 
«Он все понял…» - мелькнула в ее голове мысль.
- Спасибо, – сказал он еще раз с какой-то очень хорошей интонацией и снова глубоко посмотрел в нее. «Так, наверное, Иисус смотрел на заблудших детей своих, - с пониманием и прощением», - почему-то подумала она и, повернувшись, пошла к двери. 
Она вышла на улицу, вся еще какая-то оглушенная тем, что с ней произошло. 
Или тем, что не произошло. Что могло произойти.
Она вдруг подумала: когда-то вот так в райском саду змей приполз и дал женщине яблоко, и она, только что чистая и светлая, откусила его - и стала грешная и нечистая, потому что сделала то, что просто не надо было делать. Не надо - и все.
Она с какой-то саркастической усмешкой подумала о том, что ей только что приперли целый грузовик яблок и сказали: «Жри!» - и она чуть было не сделала это.
Она шла и думала о том, что она только что пережила искушение. Искушение соблазнить священника. Искушение проверить, насколько он стоек. «Он прошел проверку!» - подумала она как-то вяло. 
И она ясно поняла, что не его она искушала. Не его! Она только что пережила искушение самой себя – остаться чистой и хорошей или стать грязной и плохой. Потому что если ты хочешь взять чистого человека и проверить, испачкается ли он, надо самой стать нечистой…
И она подумала с удивлением - вот оно как бывает: тело может быть умытым, чистым, красиво одетым, надушенным, а душа - грязной. Потому что человек думает о грязном. И делает грязное…
Она шла по аллее, залитой солнцем, и думала о том, как просто, оказывается, стать грязной, будучи вот только что чистой. Как легко потерять то ощущение счастья внутри себя, радости внутри себя, которые она ощущала несколько минут назад, когда шла по коридору, залитому солнечным светом, и сама была этим светом.
Как легко – одним движением, одной мыслью растерять в себе и чистоту, и счастье, и радость. Одна грязная мысль. Одно грязное движение – и «бам!» - ты в грязи.
И она впервые подумала о своей душе, как о чем-то реально существующем в ней, о чем она никогда не думала. Она подумала, что вот это ощущение чистоты в ней - и было ее душой. Оно и сказало ей - так нельзя. Потому что душа - она всегда знает, что правильно.
И опять подумала, даже головой покачав - как, легко, оказывается потерять эту чистоту, потерять этот свет и душу свою чистую испачкать. 
Как легко потерять это душевное равновесие. Как одним словом, одним движением можно его разрушить…
И подумала - осторожнее надо. Осторожнее. Тише. Мягче. Внимательно идти надо. К каждому слову своему прислушиваться. Каждый шаг делать осторожно. 
Она остановилась и посмотрела вокруг, как бы осматривая жизнь, в которой сейчас шла. И увидела вдали девчушку, которая старательно и осторожно, раскинув руки, стараясь удержать равновесие, шла по бордюру, огибающему аллею. 
И остановилась и смотрела, как идет эта девочка, стараясь не упасть, балансируя руками и всем телом. Она смотрела и смотрела, пока та не скрылась за поворотом аллеи.
Потом она шла по солнечной аллее, еще не ощущая это солнце на себе и в себе, и думала, что жизнь – это постоянное хождение по бордюру. Ты идешь, раскинув руки, и сохраняешь равновесие, чтобы не упасть. И нужно очень аккуратно ходить, чтобы идти прямо и ровно, чтобы не упасть.
Она посмотрела по сторонам, увидела вдали медсестру в белом халате, которая торопливо шла к корпусу, и представила, как та идет по бордюру, раскинув руки. 
Увидела отдыхающего, прогуливающегося вдали чинной и медленной походкой, и подумала - он тоже ходит по бордюру. 
Мы все ходим, стараясь сохранить равновесие…
И она пока его сохранила…
Она подняла голову и увидела солнце, и посмотрела на него открытым взглядом, как бы впуская его в себя. И почувствовала себя в эту минуту опять счастливой. Просто счастливой. Просто залитой этим солнцем. 
И, ступив на бордюр, огибавший аллею, она осторожно пошла по нему, раскинув руки, навстречу солнцу.

Встреча с чудотворницей

Звонок подруги прозвучал рано утром, когда Оля еще спала, и она не сразу поняла, о чем говорит как всегда торопливая и взбалмошная Машка.
Какая встреча? С кем встречаться? И при чем тут чудотворница?..
Она еще надеялась, что можно поспать, не выпасть из сна, просто отвечая подруге, «да», «нет», как она иногда делала, стараясь не очень вникать в торопливую Машкину речь, хватаясь за сон, который еще не уходил из ее ощущений, когда подруга будила ее своим неожиданным утренним звонком.
Но ее как-то разбудило это слово – «чудотворница», настолько непривычно оно звучало, и уж тем более непривычным оно было в устах Машки, авантюристки по натуре, увлекающейся, бурной и совсем не религиозной. Оля сама часто говорила подруге:
- Не болтай! Не греши! Вот тебя за язык твой без костей Бог когда-нибудь накажет!..
Машка только хохотала в ответ, и продолжала балагурить, «охальничать», как говорил Костя, Олин муж. Продолжала, сверкая глазами, переходя на шепот, рассказывать скабрезный анекдот или таинственным тоном рассказывать про соседа, который был то ли дьячком, то ли каким-то служкой в церкви:
- Это он по утрам в церкви служит, а по вечерам…
Оля сама никогда особой религиозностью не отличалась. В церковь заходила иногда. Заходила скорее из любопытства, чем от желания исповедаться или помолиться.
Было время, когда она была в каких-то духовных поисках, все хотела разобраться – что же такое Бог и где он. И почему все есть так, как есть. Ответов она, скорее, не нашла, но просто успокоилась. И жила как жила. Без молитв и без церкви, но с хорошим ощущением внутри, что ее любят и о ней заботятся Высшие силы. А как их назвать – Богом ли, Вселенной ли или Высшим разумом – какая разница?
Но теперь звонок Машки как-то взбаламутил, взволновал ее.
- Да ты толком-то объясни – куда ехать, к какой чудотворнице?! – спросила она подругу, полностью проснувшись.
И еще раз, уже осознанно, выслушала Машкину торопливую речь.
- Завтра рано утром мы едем в один храм. Там икона зачудотворила… Туда сейчас весь народ прет. Можно приехать, пока еще не все про нее узнали, и попросить чего-то… Ты поедешь?
Машкина речь вызвала у Оли смешанные чувства. И смущение какое-то, и растерянность, оттого, что вот, оказывается, есть все-таки чудотворные иконы, и можно попросить о чем-то... И чувство неловкости она тоже ощутила: от того, как Машка говорила об этом, неприлично, что ли. Как колбасу предлагала купить: «Пока еще не расхватали, надо успеть отхватить кусок!» Вот уж точно, ничего святого в человеке нет!
И она опять, уже строгим голосом, даже не попросила, потребовала:
- Господи, ну ты и балаболка! Да ты можешь толком объяснить - куда, зачем вы едете? Где эта церковь, с чего ты взяла, что икона чудотворная?..
Но Машка была бы не Машка, если бы спокойно и степенно все объяснила. И Оле понадобилось минут десять, чтобы, останавливая болтливую подругу и задавая ей вопросы, прояснить – куда же ее зовут. И история, которую она услышала, вернее, сложила из Машкиных торопливых и отрывистых ответов, выглядела загадочно и увлекательно.
Часах в трех езды от города, в старом храме, который долгое время был недействующим, стоял заброшенный и полуразрушенный, начала чудотворить икона.
Храм этот несколько лет назад взяла в приход семья – батюшка и матушка. И к ним в храм люди из близлежащих деревень стали приносить иконы. Где-то в подвалах храма еще хранились старые иконы. И вот какая-то из этих икон стала исполнять желания. 
Как будто бы началось все с того, что какой-то старушке, у которой сын спивался, совсем уже опухать стал от водки, приснилась эта самая икона, святая эта, которая на ней нарисована. И вроде сказала она ей:
- Ты приди, помолись мне, и сына твоего я спасу…
И старушка эта, богобоязненная и верующая, сходила в свой храм, да только той иконы там не нашла.
И сон опять ей приснился, мол, не там она ищет. И старушка эта побывала еще в двух церквях, а потом узнала про этот храм, который начал уже потихоньку действовать. И вот пришла она в него, а на стене висит эта икона. И женщина на ней изображена точно такая, как во сне ей приснилась. И упала старушка перед ней на колени, взмолилась:
- Матушка, спаси ты сына моего!..
И как будто с того дня ее сына как отворотили от выпивки. И стал мужик нормальным мужиком. А старушка про тот случай всему селу раззвонила. И пошли к этой иконе просители, и начались чудеса. У кого-то семья сохранилась, не распалась. У кого-то болезнь излечилась. У кого-то просто на душе стало спокойнее…
Машка все еще рассказывала подробности, а Оля прислушивалась к чувствам, которые вызывал в ней этот рассказ. Что-то жутковатое было в этом рассказе. Как будто о каких-то потусторонних могучих силах рассказывала Машка, и было действительно страшновато – если это в самом деле так, то что же получается: можно всю свою жизнь переменить, можно такого напросить!.. В этой возможности было что-то страшное, и похоже это было на предложение встретиться с инопланетянами. Познакомиться с другим разумом. Познать непознанное.
Поэтому смешанные чувства были у Оли, когда Машка, истощив весь запас информации, настойчиво и торопливо спросила:
- Ну, ты как, поедешь с нами?
И Оля просто не смогла сразу ответить. Просто не знала, что ответить. С одной стороны, надо ехать. Ведь если действительно желания сбываются, то как же этой возможностью не воспользоваться? А с другой стороны – страшно как-то, как-то ответственно все это – что-то попросить. А вдруг сбудется?!
И потом – о чем просить-то?
Этот вопрос окончательно смутил ее. Вот те раз! Вот тебе икона чудотворная. Вот возможность получить все, что хочешь – и оказывается, она не знает, чего хочет…
Она как-то растерянно и смущенно ответила Машке, что не знает еще, поедет или нет, что ей подумать надо. И она начала думать. 
Именно это она и делала, пока готовила завтрак, отвечала на вопросы мужа, собирала дочь в школу. Она делала все, как заведенная, но где-то в глубине ее все время был этот вопрос - надо ли ей ехать к этой чудотворной иконе и о чем она хочет попросить? На самом деле самый важный вопрос был именно этот. Потому что если просить она ничего не будет, так и ехать к иконе нечего. Осталось только понять - зачем она туда поедет, о чем будет просить.
 И эти мысли, какие-то отрывочные, так и приходили к ней, пока ее близкие собирались уходить из дома.  
И мысли эти были бестолковые и неловкие какие-то. Попросить, что ли, чтобы им квартиру дали новую? Но как-то неловко становилось от такой просьбы, как будто что-то стыдное было в самой просьбе. Квартира у них нормальная, скажет еще, что дурью она мается, с жиру бесится. Она улыбнулась самой себе, осознав, что относится к этой иконе, к этой женщине, изображенной на ней, как к живому существу, которое может по человеческим меркам оценить ее просьбу.
Но мысли ее кружились вокруг именно таких предположений – то ли попросить, чтобы мужу зарплату прибавили, то ли – чтобы деньги на отпуск появились, давно хотелось им съездить на курорт, отдохнуть, как белые люди отдыхают…
В какой-то момент она увлеклась домашними делами, и мысли эти ушли в сторону. Но все равно - где-то внутри она продолжала думать, потому что неожиданные вспышки таких мыслей опять появлялись в ней: «А, может, попросить, чтобы они просто были все здоровы, чтобы все было в семье хорошо…»
И опять она испытывала недоумение и смущение: непонятно было, может ли она вообще просить о других или только о себе?  
И вообще – как просить-то? 
«Дай мне!» – вроде бы звучит по-хамски, как указание к действию. А кто она такая, чтобы указывать этой чудотворнице, что ей надо делать?..
«Помоги!» – она прислушалась к самому слову, и оно понравилось ей больше, только вот в чем ей надо помогать, она сама не знала. 
Она стала гладить белье, и ритмичные движения как-то успокоили ее, но неудовлетворенность собственным недопониманием осталась. Просто обескураженной она себя чувствовала оттого, что вот, оказывается, как мало сама понимает, что ей надо, как мало понимает себя и свою жизнь.
Она подумала в какой-то момент, что что-то знакомое было в этой ситуации для нее, как будто она уже с ней сталкивалась. И, покопавшись в памяти, вдруг вспомнила, откуда это чувство.
Она читала об этом. Читала у Стругацких в их «Пикнике на обочине», как главный герой мучительно, с трудом добирался до золотого шара, который выполнял все желания. Как, рискуя своей жизнью, пожертвовав жизнью напарника, дошел до этого шара и осознал, что совершенно не знает, что просить, как просить… И ей стало даже немного легче, когда она вспомнила это. Значит, не одна она такая бестолковая, другие тоже не могут сразу сформулировать свою главную просьбу, с которой можно обращаться к тому, кто может ее исполнить.
Она продолжала гладить и в какой-то момент стала думать рационально и спокойно. «Так, - сказала она самой себе. - Если я хочу обратиться к этой иконе с просьбами о себе, нужно просто понять, что у меня не так и в чем она мне может помочь...» 
Она прислушалась к самой себе, и это «не так» быстро отозвалось в ней. Не так было у нее на работе. Уже давно там было «не так», и все это «не так» упиралось в отношения с заведующей учебной частью, вредной и противной старой девой, которую ненавидел весь преподавательский коллектив. 
Она действительно была вредная, вспыльчивая, резкая. И ругала она преподавателей грубо, и никогда не было понятно, за что и почему она тебя «поимеет». Злые шутки ходили о ее вредности. «Недотраханная», - так называли они ее между собой, прямо намекая на ее одиночество и женскую неудовлетворенность. «Климактеричка» - было еще одно ее прозвище, и намек тут был очевиден, как будто затянувшийся, непроходящий климакс переживала она, поэтому и стервозила постоянно. 
Оля даже обрадовалась, когда нащупала что-то, что может быть ее просьбой к чудотворнице. Потому что сама не раз попадала под горячую руку «климактерички». 
- Вот и надо попросить, чтобы я смогла не обращать на нее внимания. Чтобы она меня не трогала. Чтобы я могла с ней какой-то общий язык найти…
И в ту же минуту, как она подумала об этом, она вдруг с удивлением поняла: а ведь она может с ней общий язык находить!.. Она даже утюг почему-то выключила, когда это понимание пришло к ней. Потому что даже гладить дальше не смогла. Ей нужно было постоять и осознать, что это действительно так.
Она вспомнила вдруг, как две недели назад, после долгих и мучительных сборов, пошла в кабинет к «климактеричке», чтобы поговорить о прибавке зарплаты. Пошла, внутренне боясь и волнуясь, но понимая, что без этого разговора ни о какой прибавке и речи быть не может. 
Она вспомнила, как готовилась, проигрывая внутри разговор, подбирая аргументы. Вспомнила, как вошла в кабинет, когда та разговаривала по телефону, и вид у нее был какой-то уставший, и, пока та говорила, Оля вдруг подумала: «Господи, ее же никто не любит, все ее ненавидят. И живет она в таком одиночестве, никому не нужная, да тут точно обозлишься…»
И то ли понимание это сделало ее речь проникновенной, то ли интонация у нее стала не требовательная, а спокойная, то ли слова она какие-то подобрала, но мегера выслушала ее спокойно, и аргументы ее приняла, и пообещала посмотреть сетку расписания, чтобы найти ей дополнительные часы. И сделала это на другой же день…
И такое удивительное чувство испытала Оля, когда вспомнила этот случай, как будто бы нашла в себе какое-то качество, так необходимое ей, которое давало ей возможность получать то, что она хочет… И такое могущество было в этом качестве… Но как его назвать, она не знала. И она как бы остыла, успокоилась, подумав, что время еще есть, она обязательно в этом разберется, и найдет ему название, и просьбу свою сформулирует…
Пришла из школы дочь, потом вернулся муж, чем-то расстроенный, и вечер прошел в домашних делах, разговорах, у телевизора. Она больше не думала о том, что будет просить. Просто позвонила Машке и сказала, что поедет с ними. 
Ехать надо было рано утром, и она уже деловито стала думать – что надеть завтра, ведь в храм все-таки едет. Нужно не забыть платок с собой взять, в храм с непокрытой головой заходить неприлично. И крестик надеть надо бы. Она стала вспоминать, где же он лежит. Давным-давно она его купила в церкви, когда заглянула туда, скорее, из любопытства. Даже несколько дней после этого поносила его, но потом сняла. Мешал он ей, и не подходил ко всем ее нарядам. И где-то остался лежать…
Она уложила спать дочку, потом долго еще сидела с мужем на кухне. Потом постелила ему в гостиной, сославшись на то, что ей еще собираться надо, и утром она рано встанет, беспокоить его не хочет.
И только тогда, когда она осталась одна в тишине, эти мысли снова появились в ней. В ней вдруг ожило волнение. Такое сильное волнение, как будто бы скоро, через несколько часов, что-то важное случится в ее жизни. Какая-то важная встреча произойдет. И важность этой встречи была такой большой, что она не могла найти чего-то похожего в своей жизни. Так сильно она волновалась перед свадьбой, когда понимала – вот-вот все изменится в ее жизни… Но даже тогда волнение было каким-то другим…
Она перерыла все полки в шкафу и нашла крестик. И когда она застегивала его на себе, чтобы примерить, осознала, что руки ее дрожат. А когда надела его, уже не захотела его снимать. Потому что это было неправильно, что-то фальшивое было бы, если бы она только за несколько часов перед посещением храма надела его. А тут - она в нем побудет. Ночь в нем поспит…
И она нашла свое старое строгое платье. Простое длинное черное трикотажное платье. И подумала, что это самая подходящая одежда. И строгая, и скромная. И платок нашла – легкий черный платок из шифона. Она надела все это на себя. И была она в этом наряде какой-то новой, строгой и подтянутой. И опять подумала – какая важная встреча ждет ее.
И тут же испугалась, что так и не сформулировала, так и не определила – что же попросит она у этой чудотворницы. Но она успокоила себя, что утро вечера мудренее. И поскорее разделась. И легла в постель.
И не смогла уснуть.
Она лежала с закрытыми глазами, и мысли, мысли, мысли текли в ней. Текли и отбрасывались варианты. Попросить, чтобы муж на работе укрепился, чтобы хорошую карьеру сделал… Попросить, чтобы они, наконец, машину купили… Попросить, чтобы дочь после школы в институт поступила… Попросить, чтобы никакой беды с их семьей не приключилось…
И опять что-то знакомое почувствовала она в своих просьбах. Как будто уже было это, знала она о таких просьбах.
И она вспомнила. Вспомнила со смехом. И даже рассмеялась вслух. И села в постели, так смешно было то, что она вспомнила.
А вспомнила она старуху у разбитого корыта, которая золотой рыбке свои желания загадывала. И все ей было мало. И оказалась она ни с чем…
И она поняла – не надо об этом просить. Ни денег надо просить, ни вещей, ни карьеры. Все это они могут получить сами. 
Надо просить о чем-то важном, и это важное она уже сегодня затронула, почти поняла… И просить ей надо именно о себе, потому что от нее зависит, что в ее жизни будет происходить. От нее зависит, как будет дочь учиться, будет ли она хотеть учиться, будет ли стараться или забросит учебу, как их соседка, пятнадцатилетняя Ленка, которая из-за ссор в семье, из-за ругани по поводу ее оценок вообще школу бросила и вечно пропадала где-то с плохой компанией, в которой ее, небось, никто не ругал, не критиковал, а просто принимали такой, какая она есть… 
И она подумала, что от нее зависит, как у мужа дела будут на работе. Потому что когда она его поддерживает, советом или просто тем, что выслушивает и вникает в его сложности, – муж справляется со всеми проблемами. И она вспомнила вдруг их давнюю ссору, когда она его начала пилить и критиковать, что он безрукий какой-то, неудачник, что ничего он не может и ничего не стоит.
Она вспомнила вдруг свое лицо, которое сама увидела в зеркале, когда кричала ему что-то обидное, и лицо ее было не похоже на ее лицо. А было лицом злой женщины, злой, нелюбящей. Сгусток зла и гнева… 
И она вспомнила, как они тогда помирились, когда она остыла и подумала: ведь он хороший и умный человек, ну не получилось у него что-то, а у кого прямо все получается?! Бывают же у человека срывы и неудачи. 
И вспомнила мужа после их примирения, когда он как будто стал окрыленным, и на работу спешил, и все неприятности разгреб, и их отношения тогда так улучшились…
И вновь она с каким-то смешанным чувством - удивления и осознания своих огромных возможностей, - подумала:
 - Как, оказывается, от меня все зависит! Точно, просить надо именно вот об этом, чтобы я всегда была такой, чтобы у меня все получалось… Чтобы дочке со мной было хорошо и спокойно, чтобы муж со мной свои силы ощущал. Чтобы могла я любые отношения строить, хоть в семье, хоть на работе… Чтобы я была такой…
Какой? И она замерла в поиске того слова, которое и отражало это ее состояние. И думала, вспоминала: «Какой? Какой же я была, когда все так хорошо у меня получалось?.. Какой? Какой…»
Она повторяла это и повторяла, и сама не заметила, как ушла в сон, просто погрузилась в какое-то зыбкое состояние. И она вроде спала и не спала, потому что этот вопрос звучал во сне, и в каких-то обрывках сна этот вопрос был там, – написанным на листе газеты, которую она читала во сне, надписью на рекламном щите, мимо которого она ехала в новом автомобиле...
И она вдруг проснулась, потому что такой ясный ответ пришел к ней в ее сне: «Любящей надо быть. Светлой. Наполненной любовью. С сердцем, полным любви…»
И такой это был правильный ответ, такой всеобъемлющий и не вызывающий никакого сомнения в его истинности, что она мгновенно успокоилась. И заснула. И спала крепко и глубоко, как спят выздоравливающие после тяжелой болезни.
И утром, когда она собиралась, стараясь двигаться бесшумно, чтобы не разбудить мужа и дочь, она была спокойной и собранной. Какая-то тишина поселилась в ней. И была в ней такая глубокая уверенность. Просто уверенность. Во всем. И в себе, и во всей своей жизни. Что-то такое важное поняла она, что даже еще не успела до конца осознать. Но, тело ее это уже осознало. Поэтому и движения у нее были какие-то цельные и спокойные. И внутри – ощущение полной гармонии и покоя. И мысль вдруг мелькнула в ней – а надо ли ей ехать туда, к этой чудотворнице? Было чувство, что она все уже получила, что все уже с ней произошло... 
Но она убрала эти мысли. Раз решила ехать – поедет. И попросит о том, о чем ночью решила. 
Попросит, чтобы помогла она ей быть любящей всегда. 
Чтобы сердце ее наполнилось любовью. 
Чтобы она стала этой любовью…
И пока они ехали, а ехали они долго и тряско, потому что часть пути проделали по полному бездорожью, и Машка постоянно балаболила, - в ней все равно была тишина. И только когда храм уже показался вдали, она вновь испытала волнение. Волнение от встречи, которая ей предстояла…
Она вошла в храм с этим внутренним волнением. И не сразу пошла к иконе, к которой устремилась Машка с торопливостью, как будто действительно нужно было поспешить, чтобы успеть ухватить что-то, что может закончиться.
Оля стояла и смотрела издалека на икону, еще не видную ей полностью, перед которой стояли несколько человек. Перед которой лежала ниц какая-то женщина.
Она стояла и смотрела туда, где мерцал огонек лампады, и понимала, что сейчас эта встреча произойдет. Сейчас она подойдет, посмотрит в лицо этой женщине, изображенной на иконе, посмотрит в ее глаза и попросит…
И она как-то оттягивала этот момент, внутренне волнуясь от того, что должно произойти.
И она пошла к ней. Пошла резко и стремительно, как будто решившись наконец-то на очень важный поступок в своей жизни. 
И подошла. 
И посмотрела на все это изображение. 
И растерялась. 
И сделала шаг назад. 
И все смотрела и смотрела, и не могла найти названия тем чувствам, которые испытала.
Она смотрела на эту женщину, на ее лик, и лик этот был так печален, и так горестны глаза, и так напряжены руки, которые та подняла то ли в благословении, то ли в каком-то религиозном ритуале, значения которого Оля не знала. 
И вся ее фигура, вся ее поза была такой печальной, наполненной таким страданием, что Оля вдруг подумала:
- Да как можно у нее просить любви, когда в ней этой любви нет?! Есть печаль. Есть страдания. Есть строгость и осуждение. А любовь – где в этом лице любовь?!.
И она растерянно отошла еще на шаг назад. И еще на шаг. И просто смотрела и смотрела, не решаясь произнести свою просьбу. 
Она почувствовала вдруг, что будет просто верхом неуважения к этой женщине нагружать ее еще и своими просьбами. Тем более просьбами о любви. Ей, этой иконе, самой нужна была любовь. Этой страдающей женщине с печальным ликом самой нужно было, чтобы ее кто-то полюбил и снял с нее этот страшный груз ответственности – принимать на себя чужую боль…
И она опять всмотрелась в икону, изображенную на ней женщину. Задержалась взглядом на глазах, лице, на поднятых руках. И именно печальные эти глаза, и печальное ее лицо подтолкнули Олю к мысли, что она, бедная, этими руками защищается… 
«Ей есть от чего защищаться, - подумала Оля так, как подумала бы о живом человеке, а не об изображении. – Ведь к ней столько людей ходят, и все – со страданиями, с болью, и все - с проблемами, и всем надо только одно – помоги, помоги, помоги… И как, она, наверное устала от всех этих бед, и несчастий, и покоя ей нет…»
И она отошла от иконы, отошла, потому что как-то смутилась от этих мыслей. Не имела она права, наверное, так думать и жалеть эту женщину. Она ничего не знала о ней. Наверное, это какая-то святая, человек другого, такого высокого уровня, что Оле до нее не дотянуться, а уж жалеть ее, сочувствовать ей – это, наверное, верх наглости.
Но только чувства эти не уходили, не покидали Олю.
И они были в ней, пока она тихо ходила по церкви, от иконы к иконе, разглядывая лики святых, изображенных на них. И удивляясь – как мало любви в этих лицах и как много строгих, осуждающих глаз…
И она вновь подошла к той иконе, к которой приехала. Подошла и обрадовалась, что никого больше не было перед ней. Никто не лежал ниц, никто не целовал уголок иконы. 
Они были вдвоем. 
Наедине друг с другом.
И она уже прямо и открыто стала напротив нее, и смело и открыто посмотрела ей в глаза.
И она смотрела и ждала, что появится в ней это желание, с которым она ехала, - попросить у нее любви. Почувствовать себя наполненной любовью. Стать самой любовью...
Она прислушивалась, и прислушивалась к себе, к своим чувствам…
Но ничего нового не произошло в ней. И она подумала вдруг ясно светло, что любовь она нигде не найдет, кроме как в самой себе. И смешно было бы искать ее где-то и просить ее у кого-то, потому что если она и есть где-то – то только в твоем собственном сердце.
И она думала об этом и смотрела на икону. И чувства, которые она испытала, когда увидела ее лицо, стали сильнее и откровеннее.
И такую жалость она испытала к этой женщине, изображенной на иконе, чью историю не знала и чьего имени не знала, но такую жалость она испытывала к ней, как если бы это был самый близкий и дорогой ей человек, и ему нужна была Олина жалость, и ее помощь, и ее понимание, и ее сочувствие.
И в какой-то момент она подошла к иконе близко-близко, и, встав на цыпочки, дотянулась руками до ее рук. 
И прижала свои руки к ее рукам. 
И посмотрела ей в глаза. 
И испытала такую любовь к ней, и такое сочувствие к ее печали. 
И она сказала тихо, глядя ей в глаза:
- Мне так тебя жалко…
И неважно было ей в этот момент, творит ли она святотатство, так разговаривая со святой, как с равной, разговаривая с ней просто как с женщиной.
 Ей все это было неважно. Потому что чувства были чисты и светлы. И сердце ее было наполнено любовью...

Она выходила из церкви с легким сердцем. 
Она остановилась в дверях и перекрестилась, легко и естественно, как будто бы делала это всегда, как делают истинно верующие люди, входя в храм и выходя из храма…
 Она постояла и посмотрела туда, в глубь храма, где виднелся огонек лампады перед иконой…
И она подумала: «Ну и что, что я не попросила того, о чем хотела попросить…»
И только в эту секунду она вдруг ясно поняла, что она получила все за чем ехала. Что с ней произошло все то, чего она хотела.
И она поняла это так ярко, что, казалось, даже ярче цвета стали вокруг нее и звонче звуки. И она так же ярко ощутила себя полной любви, самой любовью.
И неважно было, что эти чувства возникли в ней по отношению к самой женщине, изображенной на иконе. Важно было, что она действительно ощутила их в себе. И что они в ней остались. И она стала той, которой хотела стать – любящей и светлой. Наполненной любовью.
«Все-таки она чудотворница! – потрясенно подумала она. И повторила вслух: Все-таки она чудотворница… Я хотела быть любящей - и я стала любящей…»
 И улыбнулась опять своим мыслям. И сама себя поправила: «Я не стала любящей. Я ею и была. Просто - не доставала это из себя. Или доставала так редко. И сейчас я достала из себя любовь, сочувствие. И никто мне этого не делал, кроме меня самой…»
И подумала опять, что точно, нигде нельзя взять любви, кроме как в своем сердце. И что сердце каждого человека уже полно этой любви - нужно только достать ее из себя. Позволить ей быть. Позволить себе быть любовью.
И подумала она опять удивленно - если даже этой печальной святой женщине так нужна любовь, поддержка, сочувствие - как нужны они живым людям, всем, каждому. И какой была бы другой жизнь - если бы каждый доставал из себя свою любовь, позволял ей течь выпускать ее наружу и делился бы ею с другими. И каким светлым бы и любящим стал этот мир.
И идя к машине, она тихо улыбалась такой простой мысли - как нужно любить. Как можно любить. 
И глядя в тусклые лица людей, подходивших к храму, она думала - они тоже идут сюда за любовью. Но - не найдут ее нигде, кроме своего сердца. Как нашла ее сегодня она.
Нашла - и больше не потеряет…