Они опять с утра поссорились. Да нет, не поссорились – они просто так жили. Просто ссоры были стилем их жизни.
 Что он ей такого сказал?
Что на полированном столе царапина от ее швейной машинки – ведь сто раз же говорил ей, чтобы подкладывала какую-нибудь ткань или сложенное полотенце.
А она ему: другие уже давно купили своим женам нормальные машинки, а она все на этой доисторической шьет. Вот Павел давно уже купил своей жене «Веритас», с ножным приводом…
Так, слово за слово. Как всегда. Разве это была ссора? Это была их жизнь.
- Больно мне, больно… - сказала она вдруг. Только сказала это как-то странно.
Она часто так говорила, кидая ему эти слова: «Больно мне, больно!..» И в каждом ее слове была боль, и в жесте руки, и в том, как она прижимала руку к сердцу, – была боль.
А тут она сказала это каким-то безжизненным голосом, как запись на телефонной станции: «Московское время 19 часов сорок восемь минут...»
Каким-то мертвым голосом сказала она эту фразу и вдруг завалилась на бок, да так и осталась – с открытыми глазами и полуоткрытым ртом.
Он, как сидел напротив ее за столом, так и остался сидеть. Он сразу понял: она - мертвая. И уже ничего нельзя сделать.
И так неожиданно была эта ее остановка, именно это слово почему-то пришло ему в голову в первую секунду. Как будто бы механизм, который работал, работал – вдруг сломался, остановился. Он даже не пошевелился, не сделал никакого движения к ней – просто сидел и смотрел на жену, осознавая то, что произошло.
Она умерла.
И совершенно трезвая и рассудочная мысль появилась в нем - наверное, в этот момент она видела свет в конце туннеля и поднималась туда, к свету. Наверное, сейчас начинался обратный отсчет ее жизни, он сам читал, что умирающие люди видят, как ускоренную запись кинопленки в обратном порядке, в котором пролетают годы их жизни. Они тогда тоже поссорились из-за этого. Он прочел ей об этом из какой-то газеты, она поохала – вот ведь как, а он рассердился – и верит же она всякой чепухе!
Сейчас, сидя напротив нее, он подумал: - наверное, это не чепуха. Наверное, в ее остывающем мозгу идут процессы остановки, и все проносится, как обратный отсчет времени.
Он сидел, смотрел на нее, и его не удивляло его спокойствие. Он не был спокойным. Он был оглушен и этим ее «Больно мне, больно», сказанным таким безжизненным голосом, и тем, как она запрокинулась на бок и лежала теперь напротив него, как большая мертвая кукла. Он был так оглушен, что сидел и смотрел на нее, словно ничего не случилось.
И только одна нормальная, человеческая мысль родилась в нем: как же так? Как это получилось? Почему? За что?
И в эту минуту в нем самом начался этот обратный отсчет…
Он вспомнил вдруг, как увидел ее впервые, еще молоденькой девочкой, и как тронула его тогда какая-то детскость в ней и незащищенность.
 – Больно. Мне больно... - сказала она, когда он впервые поцеловал ее. Сказала и потрогала свои по-детски припухшие губы.
- Мне больно, - сказала она ему приглушенным шепотом, когда он впервые входил в нее.
- Мне больно, - говорила она и повторяла это снова и снова, с редкими промежутками, когда начались схватки, и она так боялась боли и своих первых родов…
В нем сейчас оживали эти ее слова, ее жалобы на боль – как попытка понять, почему же она сейчас полулежит напротив него в такой нелепой позе, с открытыми глазами и полуоткрытым ртом. Лежит мертвая.
Он подумал, что не эти слова, которые говорила она тогда, привели ее сейчас к этому состоянию. Уже потом, позже, так часто он слышал от нее это: «Больно мне…», которое раздражало его, которое казалось ему притворством, защитой в спорах.
Он вспомнил вдруг одну их ссору. Обычную ссору, которых были тысячи, ссору ничем не примечательную, но сейчас именно она почему-то ему вспомнилась. Ему вспомнилось, как они поссорились из-за Сережи Тюленина.
- Кому сказать, - мрачно усмехнулся он, - нашли из-за чего ссориться…
Но тогда они действительно поссорились. Просто потому, что он пришел домой и рассказал ей, что его сменщик где-то вычитал, что, оказывается, именно Сережа Тюленин и был предателем, из-за которого погибли все молодогвардейцы. 
Она возмутилась тогда, возмутилась как-то яростно, как будто этот Сережа был ее родственником. И стала горячо ему доказывать, что он был героем-молодогвардейцем, что даже думать о том, что он был предателем, невозможно. А он тоже разозлился, потому что сменщик рассказывал ему об этом очень убедительно, он это вычитал в какой-то газете. И почему бы ему, этому Сереже Тюленину, не быть предателем?! Сколько раз бывшие герои оказывались предателями или вражескими шпионами…
На самом деле, это было неважно – был он предателем или не был. Но они завелись. Как всегда. Он доказывал свое, не слушая ее аргументов, она горячо доказывала свое. Доказывала, пока опять не схватилась рукой за сердце и произнесла, как заклинание свое: «Больно мне…»
Сколько их было, таких ссор? Бесчисленное количество. Сейчас, когда он сидел и смотрел на умершую жену, он понимал – ссоры эти были из-за пустяков. Но это сейчас они казались ему пустяками, а тогда каждому было важно отстоять свою точку зрения.
Они ссорились из-за стирального порошка, который она купила, а он обругал ее за нерачительность, потому что считал, что можно было купить что-то подешевле. И она опять доказывала ему, что этот порошок лучше отбеливает и экономнее расходуется. 
Они ссорились потому, что она не любила сразу после обеда мыть посуду, оставляла ее в раковине до вечера. И он горячо доказывал ей, что она дождется – разведет тараканов… Каждый раз она оправдывалась и доказывала свое. Но только он ее не слышал. И не слушал. 
У него была своя правота. У нее – своя. И никак эти две правоты не могли найти компромисс.
Сейчас он сидел и удивленно, потрясенно думал – что я ей всю жизнь доказывал? И такой глупостью показались ему все эти ссоры. Такими незначительными сейчас видел он все эти поводы для ссор, – что он затих, как бы осознавая случившееся, его масштабы, и эти мелкие, незначимые причины, которые привели к этим масштабам…
Он посмотрел на жену, которая так и лежала, неподвижная и неживая, и вдруг с ясностью, от которой перехватило дыхание, понял, увидел все, что будет происходить дальше.
Как он будет звонить в «Скорую помощь» и приедут чужие люди и заберут ее, ее остывшее тело.
Как он будет звонить дочери, чтобы та приехала на похороны, – и та не приедет, потому что далеко и дорого, потому что у нее на руках двое маленьких детей, а на мужа нельзя положиться. Как дочь поплачет, а потом отмахнется от этой смерти, потому что давно уже рассталась с ними и не любила приезжать домой. Только сейчас он подумал: как же она устала, наверное, от этих наших ссор, что выскочила замуж за этого завалящего парня и уехала с ним на край света…
Он ясно представил вдруг, как чужие люди будут входить в квартиру, чтобы посмотреть на умершую и проститься с ней. Представил запах цветов, смешанный с каким-то странным запахом, который всегда есть рядом с покойником. 
«Натопчут, - подумал он. - Надо убрать дорожки…» 
Он не хотел покупать эти ковровые дорожки, но она настояла, и они тогда тоже поссорились…
Он представил себе, как гроб с ее телом будет стоять на столе.
«Полировку поцарапают», - подумал он вдруг…
И только тут искреннее, сильное, какое-то яростное желание проснулось в нем:
- Пусть она царапает этот стол своей швейной машинкой сколько хочет!. Пусть не моет сразу всю посуду, а потом, когда ей удобно! Пусть покупает любой стиральный порошок – только пусть живет! Пусть только живет!..
- Пусть живет! – громко и с надеждой сказал он куда-то в пустоту, и вскочил со своего места, подбежал к ней, и затряс ее за плечи.
И он тряс ее, и тряс – но ничего не изменилось. И не могло измениться.
И таким страшным в эту минуту стало для него то, что он, который всю жизнь ей что-то доказывал, так и не доказал, так и не сказал ей чего-то важного, главного – и уже никогда не скажет и никогда не докажет…
И он медленно сел на свое место. И, склонив голову на руки, замычал куда-то, кому-то: 
- Больно мне, больно!..